     Впервые я встретил его на сельской ярмарке в Вултоне. Я был паинькой-школьником, и когда он забросил руку мне на плечо, то я с ужасом понял, что он пьян. Было нам тогда лет по двенадцать; несмотря на все его заморочки, мы постепенно стали приятелями.
     Тетушка Мими (она приглядывала, чтобы его не слишком заносило) внушала мне, бывало, что на самом деле он умнее, чем хочет казаться, и всякое такое. Он сочинил стихотворение для школьного журнала про отшельника, который говорил: "Дыханием живу и замереть не смею". Тут я стал смекать: больно мудрен! Одни очки вон чего стоят, да и без оных на него удержу нет. "То ли еще будет!" - отвечал он обычно на взрывы одобрительного смеха.
     Кончив Куорри-Бэнкскую школу для мальчиков, он поступил в ливерпульский художественный колледж. Потом бросил учебу и стал играть в группе под названием "Битлз", а теперь вот написал книгу. И вновь я смекаю: мудрен! Что это в нем - выпендреж, заумь или что-то еще?
     Непременно найдутся тугодумы, которые многое в этой книге сочтут нелепицей, отыщутся и такие, кто начнет докапываться до какого-то скрытого смысла. "Кто такой Тарабанщик?" "Глухая старая калоша? Это неспроста!" Вовсе не обязательно, чтобы всюду был смысл: смешно - ну и ладно.

ЧЕСТЛИВЫЙ ДЭЙВ

Как-то раз, в незапамятные времена, жил да был на свете честливый Дэйв - у него была в жизни цель. "Я честливый Дэйв," - свердил он каждое утро, и то была уже половина дела. За завтраком он, бывало, опять говорил: "Я честливый Дэйв", что всегда раздражало Бэтти. "Ты по уши в терьме, Дэйв", - талдычил какой-то голос, когда он ехал на работу - как оказалось, это был негр-кондуктор! "Тебе-то хорошо," - думал обычно Дэйв, не вполне осознавая расовую проблему.
Честливый Дэйв был совершенно сногсшибательный коммивояжер, с хорошо подбешенным языком, что всегда раздражало Мэри. "Кажется, я позабыл купить автобусный билет, конструктор," - сказал Дэйв, сам не понимая, что с ним. "Вытряхивай тогда из автобуса," - сказал Баджуубу голосом, не предвещавшим ничего хорошего - он и сам-то расовую проблему до конца не осознал. "Хорошо," - покорно ответил Дэйв, не желая вступать в пререкания. И когда он поспешно, как припадочный, соскочил с автобуса, внутренний голос возьми и рявкни ему в самое ухо: "А понравилось бы тебе, если б твоя дочь вышла замуж за такого?"

У ЗУДНОГО

     Мадам: Мой дуплистый зуб сильно меня крючит.
     Сэр: Солитесь же в это грустло, Мадам, и откройте пошире Вашу класть...
     - О, Ваш крот совсем обеззубел.
     Мадам: Увыах! У меня осталось всего восемь зубов (сохранилось всего восемь зубов).
     Сэр: Значит, Вы потеряли восемьдесят три.
     Мадам: Немероятно!
     Сэр: Всем известно, что во рту имеются четыре кривца, два глупца и десять пристяжных, что вместе составляет штрипцать два.
     Мадам: Ведь я все делала, чтоб сохранить свои зубы.
     Сэр: Может выть! Но не вышло.
     Мадам: Ах! Почему я не грешилась прийти к вам раньше?
     Сэр: Рушайтесь, сейчас или негода.
     Мадам: Так вы будете его вырывать?
     Сэр: Нет, Мадман, я его элиминирую.
     Мадам: Но ведь это очень больно.
     Сэр: Дайте-ка на него взглянуть - Крак! - Вот он, пожалуйте, Маданц.
     Мадам: Ах сэр, мне так хотелось сохранить этот зуб ( я желала сохранить этот зуб).
     Сэр: Он весь черный, глиной - да и остальные тоже.
     Мадам: Пощадите! Чем же я тогда буду есть?
     Сэр: Министерство здравозахоронения предоставляет Вам возможность получить бесплатный набор зубных протезов, с ними будет похуже, что Вы на тридцать лет моложе.
     Мадам: (В сторону): Тридцать лет дороже! (Громко): Хорошо, сэр, я без предрассудков, вырывайте все мои погнилушки.
     Сэр: О'кэй, чичас.

ЭРИК ХИРБЛ И ЕГО ЖИРНЫЙ СТРУП

     Как-то ранним сальным утром Эрик Хирбл проснулся и обнаружил у себя на голове огромный жирный нарост. "О, Рожа!" - воскликнул Эрик Хирбл, весьма удивленный. Впрочем, дальше он занялся своими гробычными усренними делами, ибо чего тут особенно беспокоиться, из-за какой-то шишки? Но вдруп он услышал тоненький голосок, который звал его: "Эрик... Эрик Хирбл", - вроде бы так, правда, сам я, честно говоря, не слышал.
     Следующим вечером тот же голосок сказал: "Эрик, это я, жирный нарост на твоей собственной голове, Эрик, помоги мне!"
     Вскоре Эрик привык и даже очень привязался к своему жирному дружку.
    "Зови меня Струп", - сказал голос. Так оно и было. "Зови меня Эрик", - сказал Эрик, как ни в чем ни бывало.
     С тех пор Эрика всюду видели с большим жирным струпом на голове. Из-за этого Эрик и лишился работы в школе, где он учил танцам спазматиков.
     "Мы не допустим, чтоб нашим ребятам преподавал калека", - заявил Директор школы.

* * *

     Как-то раз, в незапамятные бремена, далеко-далеко, на краю земли, за холмами да за морями, куда и вороне не залелеть, жили-были 39 человек на маленьком островке в далеком и чужом краю.
     Когда наступало у них время заражайное, тут уж все веселились как могли: пировали, плясовали и все остальное-прочее. А Перри (который был у них Лорд-Мурлом) должен был к празднику отрыть (тут-то он и показывал свою прыть) какую-нибудь новую забаву (вот смеху-то бывало!), аттракцион или артиста (как-то раз он пригласил гнома). Но уж в этот год Перри превзошел самого себя - раздобыл натурального Пса-Борца!
     Но только кто же рискнет сразиться с этим чудоюдом? Да ну его на фиг!

ВЕЧЕРИНКА У РЭНДОЛЬФА

     Наступил Рождественский вечер, но Рэндольф хирел один. Где же все его добрые приятели - Берни, Дэйв, Никки, Алиса, Бедди, Фриба, Вигги, Найджел, Альфред, Клайв, Стэн, Франк, Том, Гарри, Джордж, Гарольд? Куда все они подевались в такой день? Рэндольф мрустно поглазел на единственную проздравительную открыжку, которую ему прислал отец, жующий отдельно.
     "В толк не возьму, как же это я такой одиночный, да в тот самый вечер, когда, вроде бы, положено встрематься с дружками", - размышлял Рэндольф. Тем бременем, он продлежал развешивать всюду разукрашения и всяческую чешуру. Вдруг, как грум среди частного неба, раздается превеселый стук в дверь.Ну кто, да кто бы это мог стучаться в дверь ко мне, страшивает он и отворяет. Глядь, а на пороге-то все его шнурки-приятели, как один: Берни, Дэйв, Никки, Алиса, Бедди, Фриба, Вигги, Найджел, Альфред, Клайв, Стэн, Франк, Том, Гарри, Джордж, Гарольб, ну дела!
     "Заходите старики, кореша и чуваки", - приветствовал их Рэндольф, ухвыляясь от уха до рыла. Ну, они и ввалились, хохмоча и голося: "Веселого Рожлиства, Рэндольб", - громко и сердечно, а потом накинулись на него и ну тузить, лупить по кумполу, приговаривая: "Никогда-то мы не любили тебя, дурья твоя башка, и чего ты только к нам примазывался, олух..."
     Словом, они убили его, видите ли, но по крайней мере, нельзя ведь сказать, что он помер одиноко, верно? Счастливого Рождества тебе, Рэндольф, друган ты наш!

ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ПЯТЕРКА В ГОРЕМЫЧНОМ АББАТСТВЕ

     Настало время для приключений Великолепной Пятерки, описанной Энигом Блайтером. Ведь их было пятеро, не правда ли - Том, Стэн, Дэйв, Найджел, Бернис, Артур, Гарри, Уи Джоки, Матумбо и Крейг? Последние 17 лет великоляпная пятюка храбро пускалась во всевоснежные адвентюры на необучаемых островах и в таинственных данилах. При этом их всегда сопровождал серный пес по кличке Крэгсмор. Был у них и знаменитый Дядюшка Филпол со своими знаменитыми седыми кудряшками, обветренным красноморщинистым лицом, в знаменитых рыбацких сапогах и потряпанном свитере, живший в своем маленьком домике-гомике.
     Колеса поезда стучали: "Градди-под, градди-под, мы отправились в поход", потому что так оно и было. Прибыв, куда следует, наши герои тотчас же приметили таинственного незнакомца, чей вид не предвизжал ничего хорошего!
     "Ой, что это?" - неожиданно взвизгнул он у них за спиной.
     "Мы - Великолепная Питерка Эврика Блантера", - отвечают Том, Стэн, Дэйв, Найджел, Бернис, Артур, Гарри, Уи Джоки, Матумбо и Крейг?, потому что так оно и было.
     "Не дерзайте ходить в Горемычное Аббатство, что на Таинственном Холме".
     Этой же ночью, при свете верного пса Крэгсмора, Крейга? и Мутумбу уговорили взять на себя дрязгную ражоту. Вскоре они добрались до Горемычного Авватства и нос к носу столкнулись со старым калекою, который оказался давешним незнакомцем.
     "По газонам ходить воспрещается", - грозно объявил он с высоты своейной шляпы. Матумбо наскочил и, использовав свой коронный приемник, одолел старого хрена. Крейг? быстро связал каляку по ножкам и ложкам.
     "Скажи нам, в чем тайна Горемучного Обсратства?" - спросил Крейг?
     "Можете бить меня, но вы никогда не узнаете этой тайны", - ответил тот сквозь свою зеленую шляпу.
     "Все, что ты говоришь, может быть использовано в суде против тебя", - сказал Гарри. Так оно и вышло.

ГРУСТНЫЙ МАЙКЛ

     Не было никаких причин грустить этим утром у Майкла, нахала такого, все ведь любили его, придурка. У него случилась ночь после трудного дня, потому что Майкл был тот еще петушок-крепышок. Жена его Берни всегда превосходно выдержанная, наскребла вполне кармальный завтрак, но опять же он был грустен. Странно видеть такое в человеке, у которого есть вроде все, да и жена впридачу. Около четырех, когда огонь в калине полыхал с веселым хряском, заглянул полюсмен, которому было офигенно нечего делать.
     "Добрыденьги, Майкл", - заказал полюцмен, но Майкл не ответил, потому что он был и глух, и нем, и не умел гомерить.
     "Как жена, Майкл?" - продолежал полюсмен.
     "Заткни-ко свое харло!"
     "А я думал, что ты и глух, и нем, и не умеешь гомерить", - сказал полюсмен.
     "Что же мне теперича делать со всеми моими глухими-немыми книжками?!" - воскликнул Майкл, тут же поняв, что с этой проблемой придется повозиться.

ПИСЬМО

Сэр, скажите, почему Вы не пичатаете фотки и не рассказываите про нашу лубимую группу (Бернииз унд Потрошительз)? Вы знаите что их всего тридцать девять и мы любим их потому что Алек так прыгает и вопит. Пажалуста вышлете нам в спициальном расшнурованном канверте Берна и Эрна кагда они танцуют и из кожи вон лезут чтоб даставить удовольствие тем кто это заслужил эта замичательная группа и мы надеимся вы не заставете нас долго ждать.

Восторженная Поклонница

СЦЕНА ТРЕТЬЯ, АКТ ПЕРВЫЙ

     ДЕКОРАЦИЯ: на сцене представлена широкополая комната с огромным камином напротив колоссального окуна. Исполинский письменный том, заваленный всякими деловыми бумагами в беспорядке. У тома три, четыре а может, пять стульев. На одном сидит плюгавый замухрышка-рабочий, кепка в кулаке, которым он живо, но боязливо размахивает перед толстым жирным боссом-капитолистом. Белый слуга осторожно подкладывает уголь в очаг и удаляется через гигантскую дверь, ведущую куда-то еще. Кот нежится возле огня, вдруг подскакивает и улыбается во весь ковер. На стене - фотография Фельдмашера Лодра Моногаммери, который о чем-то задумался и выглядывает на сидящих внизу людей, а те, в свою очередь, посматривают на него, но не решаются предложить свою помощь.
     Собачка тихо дожевывает пигмея под огромным столом. На старинных половых часах - половина четвертого.
     Толстяк: - Уже половина четвертого, Теддпилл, а рабочие все еще не вышли на забастовку. Почему бы нам не разрешить все вопросы прямо здесь, сейчас, не прибегая к долгим перепериям с профсоюзами - всей этой болтовне, которая надоела еще твоему отцу?
     Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи, долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!
     Толстяк (весь покрывшись красными и белыми пятнами): - Но послушай, Теддпилл, ведь вы теперь работаете всего два часа в день и три дня в неделю! Мы и так теряем большие деньги, а ты еще жалуешься на угнетение! Я все делаю, чтобы вам помочь. Наверное, можно было бы построить фабрику где-нибудь в другом месте, где люди любят трудиться, но фиг - мы теперь под контролем правительства, и все такое.
     Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи, долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!

Входит негритянка, напевая негритянскую песенку. На спине у нее - большой узел.

     Мамаша: - Пойдем до папы, скинем ношу. (Сваливает узел на стол).
     Толстяк (нетерпеливо): - В чем дело, мамаша, разве ты не видишь, что мы заняты тут с Теддпиллом, а ты вваливаешься, вся из себя такая черная и шумная? И убери это барахло с моего стола.
     Мамаша: - О'кэй, КИМУ САХИБ БВАНА МАССА...(она берет узел и съедает его). Ням-ням-ням, такая вкусная.
     Толстяк: - Все равно... Что там было, мамаша?
     Мамаша: - То была твоенная маленькая дочь от твойной второй жены, КИМУ САХИБ...
     Толстяк (покраснев): - Но ведь я не женат, мамаша.
     Мамаша (всплеснув руками, в ужасе): - О Господь, значит, я только что съела ублюдка!

Она носится по комнате, крестится и напевает другую песенку. Замухрышка поднимается, решительно напяливает свою кепку и идет к двери. На пороге он оборачивается и, как в кино, грозит кулаком:

- Выкинь эту грязную бабу вон с фабрики, иначе когда мои парни проведают, будет такая забастовка, какая тебе, буржую жирному, и не снилась! Даю хороший совет даром, ты, старый потаскун!

Замухрышка уходит. На сцене Толстяк, Мамаша и четырнадцать маленьких замызганных детишек поют хором нечто вроде гимна.

ЛИДДИПУЛ

Возобновляя старую традицию, пыльные шлянцы медленно, но медленно возвращаются в Лиддипул. А помните старый обычай продулок по Балдей-стрит? Вновь входит в моду солнечное заговение на просторах Пивного Холла, а при морских прогулках пригодятся и ботинки для нагого кусания. И если мы, в общем-то, равнодушны к Моменту Королевы Викторинии, то почему бы не заглянуть в Худоубожественную Гуляйрею, особенно если вдруг пойдет дождь. Свин-Джоп Хаус кажется весь черным (и белым от маленьких пилигримчиков, которые слетаются сюда из Кислого Колледжа). Горабская Сратуша - весьма истерическое здание, хотя большинство старья, что хранится там, - подделки, и уж поверьте мне, Королева Анна никогда там не ночевала. Аэроперт "Шляут" предлагает к уснугам свои самолеты (уже без патроля правительства), да и компания Л.Ч.Ч.Ч. (Лиддипульский Ча-Ча-Ча) работает превосходно. Газета "Мерзки Быт" теперь распродается на три номера больше - это за счет иностранцев, которым все надоело, и они уехали домой. Да уж, в Лиддипуле есть чем заняться, правда, не все сподручно.

СПРОСИТЕ ЧЕГО ПОПАЛЕГЧЕ

С чего это Пружиндент-то-Голый и Докер Аденоид так подружились последнее время? Спросите чего попалегче. За что был уварен Селедом Злойлед? Почему это Горазд Мак-Мильен играет в гольф с Попом Хопом? Почему Франк Камменс и его Треть-Бульон выступают против Общего Рыла? Спросите чего попалегче. Почему Хренцог Едимбургский так расплавался на яхте с Удойной Фигой? Почему Привеса Маргарина с Бонем Артритом распоряжаются Ямайкой? Спросите чего попалегче. Почему Презервент Трупмен не пожертвует свою пенсию на благодурительные нужды?

МИЛЫЙ МИЛЫЙ КЛАЙВ

     Для Клайва Барроу это был вполне обычный день, каких много случалось на его веку, ничего особенного или странного, все в полном полядке, в общем, ни Богу свечка, ни черту кочерга, живи да пожевывай; но для Роджера это был необычайный, подлинный День изо всех дней, красный Пень в календаре... потому что Роджер сегодня собрался жениться и, одеваясь утром, вспоминал гей-развеселые холостяцкие пирушки-выпивушки, которые он, бывало, закатывал с приятелями. А Клайв не проронил ни слова. Для Роджера все вокруг как бы преобразилось - еще бы, об этом дне столько рассказывала мама, и он уже представлял, как нарядный, в своем лучшем костюме и всем прочем, он улыбается и пожимает руки направо и налево, а гости, подтягивая резинки и шнурки, бросают зерна криса на его машину.
     Обладай же ею ныне и тризно... доколе смерть не различит вас... - все это он уже давно выучил наизудь. Клайв Барроу казался совсем бесчувственным. Роджер представлял себе Энн в струящемся подвенечном приборе, как ее везут к алтарю, а она блаженно улыбается. У него даже закоротило внутри, когда он прицепил галстук-бабочку и пригладил волосы перед зеркалом. "Надеюсь, я поступаю как надо," - подумал он, глядя на свое отложение. - "Достаточно ли я хорош для нее?" Право, Роджеру не стоило волноваться, ибо он был именно таков. "Не украсить ли мне мои колеса цветами?" - говорила Энн, до блеска начищая подставку для ног. - "Или оставить как обычно?" - продолжала она, глядя на свою седогривую матушку.
     "Какая разница," - отмечала мать, подавляя усталый зевок. - "Все равно он не будет смотреть на твои колеса." Энн слабо улыбалась, как человек, повидавший немного радостей в жизни.
     Но, к счастью, из дальних морей возвратился эннин папаша и отменил жениха.

ГЕНРИ И ГАРРИ

     Генри был сыном своего отца, и вот настало время ему кончать со школой и подаваться в отцовское дело, то есть в тарабан-спекуляцию. Дело это было с гнильцой, и загнивалось довольно быстро.
     "Папаня, ведь тарабан-спекулянтское дело - гнилое, не так ли?" - спросил Генри, молодой парень. Отец его Гарри не промедлил с ответом:
     "Не городи чепуху, Генри. И отцы твои, и деды, что жили раньше того, даже раньше меня, черт подери!" - все были тарабанщики, и ничего тут не попишешь." Произнеся сие, он подвинул свои костыли поближе к очагу.
     "Ну-ка расскажи мне еще раз, папаша, как угораздило тебе отхватить этакие костыли? Не в тарабан-спекуляции ли тут было дело?" - спросил молодой мальчишка Генри.
     "И чего это ты вдруг опять о моих костылях заговорил, сынок?" - проворчал Гарри, но голос его потеплел.
     "Люблю слушать, как ты рассказываешь эту историю, отец - да и к тому же не каждый имеет взаправдашнего отца-калеку!"
     "Что ж, по-моему, ты верно рассудил, сынок" - сказал Гарри, горделиво поглядывая на него и думая при том: "Сын-то у меня растет настоящим тарабанщиком, провалиться мне на этом месте!"
     "Я в гольф хочу играть, пап," - сказал Генри с надеждой и совсем серьезно.
     "Заруби себе на носу: ты тарабанщик, и никто другой," - отрубил папаша Гарри.
     На следующий день Гарри пропал, как сквозь землю провалился, ни слуху о нем, ни духу во всей паршивой дыре, где они жили, и папаша Гарри забольновался. "Не похоже это на него, маманя," - сказал он старой карге, что прожевала с ними.
     "За фигом тебе на фиг," - отвечала мать с грубым акцентом.
     Как вы уже, наверно, доперли, мальчишка Генри, попросту говоря, сбежал из дому, заплутал.
     "Вот ужо я покажу этому обрубку," - твердил Генри сам себе, ибо поблизости никого не было. Но вышло так, приятель, что мальчишка Генри не смог ни в гольф играть, ни другой какой работы найти в близлежащем местечке Гольфинге.
     "Видно, я и вправду тарабанщик, папаша Гарри правду сказал," - тихо произнес Генри, но его опять никто не слушал. И вздохнув, поплелся он домой, как и всякий другой мелкий Генри, не сумевший ни в гольф поиграть, на работу подыскать. Завидев издалека бутербродную свою помойку, он громко вскричал:"Е..." и добавив "Мое!..." выразил тем свои чувства.
     "Мама, мамаша, это я, мальчишка Генри, я домой вернулся," - говорил он, надеясь, что на него обратят внимание. Но старая ведьма все что-то копала, как если бы его тут и в помине не было. "Мамаша-маша, это я," - заладил Генри снова, думая про себя: "И чего это она копается, а не врубается?" Но старая карга все копала, мурлыча себе под нос песенку, которую теперь фиг где услышишь. "Мамка-самка," - сказал настырный мальчишка Генри, по правде сказать, он и мне уже порядком надоел.
     "Разве ты не видишь, я хороню балбеса Гарри, твоего отца," - отозвалась, наконец, старая каргамаша.
     "Ну вот, давно бы так," - откликнулся Генри, сразу просекая всю свалившуюся на него ответственность.

СЮРПРИЗ МАЛЮТКЕ БОББИ

     Сегодня у малютки Бобби день варения, вот он и получил сюрприз. Ведь у Бобби нету пятерки-кулака (война), так что прислали ему в подарок деньрожденный крючок-протрез!
     Всю дорогу Бобби мечтал о своем собственном крючке, и вот в тридцать девятый день рождения его мольбы были услышаны. Небольшая только вышла накладочка: прислали ему левый крючок, но ведь всякая совака знает, что у Бобби-то не хватает правого кулака.
     Что делать - вот проблема; но, недолго думая, он отхватил себе другую руку, и глядите - крючок подошел, как влитой! Кто знает, на будущий год, может и пришлют ему правый крючок, тоже.

ПЬЕСА

     Четырнадцать долгих лет я жну, когда мой ненаглядный Хэлбат вернется с войны (она и не продозревает, что Хэлбат Зайц возвражается неожиданно, чтобы проверить ее чевственность).
     Х.: Вод я и дома, Роузбин, я вернумшись с войны, знаешь ли.
     Р.: Ты получил свое жаворонье, Хэлбот?
     Х.: Я припер тебе негру, Роузбин, с самой войны, знаешь ли.
     Р.: Для меня, моего собственного негру, для меня, Хэлбот?
     Х.: Я завсегда думал о тебе, Ройспин, что это ты моя собственная.
     Р.: Вот это жизнь! Покажи же мне этого самого негру с войны, Хэлбаут!
     Х.: Нет.
     Р.: Что за сранные прихваты у тебя, Хэлфорд, разве это не я, твоя собственная?

НЕСЧАСТНЫЙ ФРАНК

     Франк поглядел на стол, едва отваживаясь глядеть на стол. "Я ненавижу этот стол" - скзал он. - "Старый паршивый стол в моем доме." Затем он поглядел на часы. "Черт бы побрал эти часы в моем доме," - сказал Франк, ведь это, понимаете ли, был его дом. Следующим ему попалось на глаза кресло родимой матери. "И кресло это мне нисколько не нравится," - прогундел он. - "А взгляните только на этот говер, весь дрязный и мыльный. И как мне только следить за всем гнилым барахлом. Хто я такой, собственно, как не раб, приклепанный ко всякой такой дряни. Остается лишь с жабостью смотреть на всех прочих плюдей, весело хахачущих и изливающихся надо мною. Как мне жить дальше? Как? Неужели до самой тверди придется ухаживать за всем этим поганым ветхим домом?" И Франк отправился к своей глухой старухе матери, которая прожевала с ним. "Над чем змеешься, глухая старая калоша?"
     "Натерпелся я с тобою - и так хламот хоть отправляй, а тут ты еще гадишь по углам." С этими словами Франк подошел и трахнул ее по башке. "Это тебе за твой дурацкий змех, глухая старая развалина." "Ненавижу эту старую калошу," - сказал он себе, злобно ухвыляясь.
     "Продам-ка я весь этот вонючий сарай, да и тебя, мамаша, впридачу."
     Вот, он все продал, уехал и поселился в другой стране, которая ему и вполовину так не была дорога, как его родной любимый дом в Англии, где жила его милая, добрая, любимая мать-старушка; и все-то это он (Франк) потерял из-за своего крутого борова. Вот оно, значит, как бывает-поживает.

* * *

     В маленькой деревушке Замухрышке на речке Слизнючке разные сплетни и гнусные смухи быстро расползались среди забытателей-небокоптителей, что каратали там свой вяк.
     В авангардле злоязычного сплетнения был некто Виктор Гардли, безобидный милый, отродясь никому не бредивший. Типичной злокозненной старой каргой, распространявшей гнусные смухи, была миссис Уэтэрби, овдовевшая за своим первым мужем.
     "Черные делишки творятся у Викторишки" - так частенько поговаривали в деревеньке, правда, сам я не слышал. Все это, конечно, подавляло Виктора и едва ли совсем не раздавило.
     "Почему, почему все они так плохо говорят обо мне, ведь я отродясь никому не бредил, и даже ни с кем не ругался," - так, бывало, жаловался Виктор, хотя сам я не слышал.
     "Он древожит добрых христиан в могилах," - клеветала миссис Уэтэрби. Вся деревня была в взбздении.
     "Этого мы не можем потерпеть," - заявил Викарий, добрый христианин. - "Мы должны устроить засаду и поймать этого гнусного беса, обхренившего нашу церковь. Разузнать, кто это играет в прятки-чертенятки с церковью.
     В четверг, а может, и в понедельник, небольшая компания, числом тридцать две души, все члены деревенской приправы, да присчетник с викарием, спрятались всеприметно на кластьбище, среди разного мертвого мусора.
     "Теперь-то мы его поймаем, с Божьей полостью," - так подумал один тип с носом-как-с-подносом. Так в восемь, все дружно заметили, что ничего, собственно, не произошло, и начали думать да гадать - к чему бы это? В конце концов, доверять - не доверять, о чем люди говорят?

КОЕ-ЧТО О ХАЛЯВТОРЕ

Я рожился 9 октября 1940, когда, кажется, нас все еще бомбивали нассисты под водительством Кондольфа Идитлера (он и смог-то всего однажды). В общем, до меня они не добрались. Я учился в разногораздых школах в Лиддиполе, но к удавлению моей тетушки, так и не получил дипломба. Поскольку я являюсь учестником широкопубличного ансамбля "Битлз", наши (мои, П., Дж. и Р.) пластинки могут казаться более забавными, чем эта книжка. Но что до меня, то сия коррекция коротких смешнулек - самое умордительное обхохочище, какое я когда-либо чихал.

Бог да помажет и покормит вас всех.

Из книг Джона Леннона...

При использовании материалов сайта ссылка на www.gomelscouts.com обязательна